Entry tags:

Кернагис, Литва, Мартинайтис, поэзия

Как зреют вишни
Об этом шедевре поэт, прозаик и переводчик с литовского Георгий Ефремов сказал, что он сопротивляется переводу - "как на иной словесный язык, так и в другую (уже чисто музыкальную) систему выразительности". Совершенно с ним согласен - перевод четырех куплетов занял у меня почти неделю дум, часов 12 чистой работы с текстом и всё еще очень далeк от совершенства оригинала, хотя и приблизился словесно, а кое-где - даже фонетически :). Впрочем, спор как переводить стихи - столь же древний, как и сама поэзия.

Текст Ефремова очень хорош, но на мой взгляд - это уже более чем перевод - отдельное стихотворение-"подражание", которое довольно далеко ушло от краткости оригинального текста Марцелиюса Мартинайтиса и обросло некоторыми излишествами.

Мартинайтис - поэт выдающийся и совершенно недооцененный как в Литве, так и, особенно, за ее пределами. Его вселенский, но искалеченный Человек-Космос - явление абсолютно уникальное. Некоторые черты заметны у Платонова, но это не человек из Котлована; у Айтматова, но это - не старик из казахской степи; у Тарковского, слегка у Марцинкявичюса, но только у Мартинайтиса он - глобально целостный, в предельно концентрированном Слове.


Музыка и вокал Витаутаса Кернагиса

Оригинал	Аккорды	Ibicus	Георгий Ефремов
Kai sirpsta vyšnios Suvalkijoj Raudonos, kad pravirkt gali Rasa ten laša nuo lelijų Lyg dalgio ašmenys gaili Ir pjauna širdį tarsi dobilą Lig gyvuonies, lig pašaknų O vakarais kažko taip tolima Kažko nėra, kažko nėra - lyg artimų Tokia tyla gyvybėn smelkias Kasdienio židinio ugnim Tokia daina, kad užsimerkia Dainuodami - lyg mirdami Lig pašaknų ten pjauna širdį Ten teka vandenys liūdnai Ir dulkės vieškelių dar šiltos Tarsi sodybų pelenai	A7 Dm G7 C A7 Dm B7 E / E7	Как спеют вишни в Сувалкии, Взрыдаешь - так они красны. Роса сочится, каплет с лилий, Остра, как лезвие косы, И жнёт по се́рдцу, как по клеверу, Впиваясь вглубь, до подкорней. А вдалеке, кого-то, вечером, Кого-то нет - будто уж нет родни твоей Такая тишь внутрь жизни сочит Насущным очага огнём Такая песнь, что меркнут очи Поющих как перед концом. До подкорней там косят сердце Там грустно вод течёт поток И пыль дорог ещё там теплится Как пепелища хуторов	Как зреют вишни в Сувалькии — до слез, до горечи красны... А росы острые такие — стальной бездонной белизны. И рубят сердце, словно дерево, до самой жизни, до корней. А вечерами — так потерянно: кого-то нет — со мной, во мне. В тепле живом, во тьме горючей так тесно свету тишины, такая песня, что поющий — как мертвый: веки смежены. Разъято сердце болью грозной, река печальная бела, и греет ноги прах дорожный, как на пожарище — зола.

Марцелиюс Мартинайтис, Ночь у жмудина Кукутиса (перевод Георгия Ефремова):

За лесом, за лесом – за горкой двугорбой,
где дремлет сова у заглохшей дороги, –
почти что слепой, не живой и не мёртвый,
за лесом Кукутис живет одноногий.

Покуда в печи занималось полено сырое –
могилы осели и стали ржаветь аркебузы:
в округе послышались первые вести о Трое
и радио сообщило, что вымерли пруссы.

Покуда леса наступали и шляхта слабела,
мы выпили за ночь полжизни, такой небогатой.
Я тихо и грустно подмигивал то и дело
единственной дочке хозяйской – красотке горбатой.

Покуда ее охмурял, старика беспокоя, –
Германия пала, калеки вернулись по рельсам,
и я поседел, и мы думали: что там такое –
костер за рекой или это Париж загорелся?

Пока постигали, что мы – у границы бескрайней,
горбунья молилась в углу, испугавшись кометы.
Покуда крестилась, распались державы и страны,
подошвами к северу в землю легли самоеды.

Пока он по-жмудски шептал на немецком,
на польском,
на русском, –
как лось, заревел паровоз в перелеске уныло.

И запылали поместья,
когда при мерцании тусклом
хозяйка в чулане постель для меня постелила.
И – замолчала политика...

Джаз передали из Кёльна.
Как прусские кони – заржали в ночи саксофоны, ликуя...
Полжизни прошло, и нам стало ни сладко, ни больно –
ни «danke» за Пруссию, ни за Варшаву «dziękuję».

Покуда Кукутис прилаживал правую ногу,
фитиль зачадил и земля содрогнулась от гула –
столетье петух прокричал и затих понемногу:
одна только ночь промелькнула.
-------------------------
Марцелиюс Мартинайтис, Плач глупенькой Онуле (перевод Георгия Ефремова):

Нашла у дороги Онуле
красную нитку
из варежки детской –
а может, из радуги?

На холмике села,
и стало ей жаль эту нитку,
до слёз
её стало жалко.

И пожалела Онуле
жаворонка на пашне,
и пчелу, на рассвете упавшую в пруд,
и в песке – отпечаток ладошки.

И пожалела Онуле,
что острые плуги
скоро запашут гнездо,
что пчела не вернётся домой
и никого не накормит,
что малые дети – вырастут и постареют,
и красные рукавицы
им станут малы.

Сидит у дороги Онуле
и плачет,
и нитку сжимает в руке,
и так она плачет,
как будто осталась одна
у сгоревшего дома.
-------------------------
Марцелиюс Мартинайтис:

-------------------------
Сайт Георгия Ефремова - http://www.jefremov.net/
-------------------------